Никита Семёнов-Прозоровский. Интервью

Никита Семёнов-Прозоровский

Интервью для Audio-Production.ru

17 октября отмечает день рождения Никита Семёнов-Прозоровский — наш коллега и партнёр, блестящий диктор, многогранный и талантливый артист, человек с потрясающим чувством юмора. Но главное – настоящий профессионал, с которым можно поговорить и о секретах мастерства, и о творческом пути, и просто о жизни… Что мы с удовольствием и делаем.

— Никита Юрьевич, ваша театральная карьера началась с должности рабочего сцены. Этот опыт вам пригодился?

— Если только в свободе взглядов на то, что мы делали. В неупёртости, вариативности, если хотите. Потому что у рабочих сцены всегда такое ощущение, что они чуть-чуть важнее актёров. А рабочий сцены на Таганке – это особая каста. Таганка ведь была театром сценографии. И потому мы были вполне себе равноправными участниками процесса. Скажем, тот же «Гамлет» с Высоцким. Вы, наверно, помните знаменитый занавес, который весь спектакль двигался, причём в разных сценах по-разному. Этим как раз занимались рабочие сцены и я в том числе. Или в спектакле «А зори здесь тихие» декорация всё время меняла свою конфигурацию, и я фактически не уходил со сцены. Моим партнёром была Наташа Сайко – одна из героинь спектакля. И у нас не всегда всё ровно проходило. Иногда Наташа сердилась на меня, иногда, наоборот, была довольна, потому что я попадал в ритм спектакля и устанавливал всё правильно.
Вообще, эта работа — одно из лучших моих воспоминаний. Потому что театр тогда был молодой и живой. Взаимоотношения на Таганке 70-х были очень демократичными и, по существу, товарищескими. Очень товарищескими.

— А почему именно Таганка, а не МХАТ, где служил директором ваш дед?

Никита Семёнов-Прозоровский

— Смешно, но на самом деле не я выбрал Театр на Таганке, а он выбрал меня. Я-то как раз собирался идти во МХАТ. И тоже рабочим сцены. В своём отроческом бунтарстве я бросил школу и пошёл работать в Институт Склифосовского санитаром. Чтобы познать, как мне казалось, все тяготы жизни. А когда пришла пора увольняться, я с бегунком ходил по Склифу и попал в кабинет Петра Шевченки – заведующего первой реанимацией в Советском Союзе. Совершенно гениальный был человек. Когда я к нему пришёл подписывать бегунок, мне было семнадцать. Он меня спросил: «Ну и куда ты собираешься идти?» Я ему честно ответил — собираюсь идти во МХАТ рабочим сцены. Дед уже там не работал давно, но какие-то связи, естественно, оставались. А у него в кабинете сидел какой-то человек, и Шевченко спросил меня так лукаво, прищурив глаз: «А не хочешь пойти в Театр на Таганке работать?» Можете себе представить, что это был за вопрос в 73-м году? Таганка 73-го года – это театр совершенно феерический, где сносили двери зрители, куда просто невозможно было попасть. И я слегка опешил, мне как-то в голову не приходило, что можно взять и пойти туда работать. Как это?! Там Высоцкий, Демидова, там супер-пуперные звёзды. «А мы сейчас узнаем у Якова Михалыча», – сказал Шевченко, обращаясь к своему гостю. Оказалось, это был Яша Безродный, администратор Театра на Таганке и его довольно частый пациент. «Ну что, Яков Михалыч, возьмёте к себе молодого человека?» Можете себе представить? 17-летний пацан, длинноволосый (это всё-таки время хиппов), полный разгильдяй. Яша посмотрел на меня уныло, но так как Шевченке он отказать не мог, мы с ним вышли из Склифа, перешли Садовое кольцо, сели в троллейбус и доехали до театра. Вот так я и попал на Таганку, став своего рода сыном полка.

— А в актёры как вы попали?

— На самом деле, когда я начал работать на Таганке и когда я вернулся туда после армии, у меня не было мысли, что я буду актёром. Совсем. Я хотел стать режиссёром. Но на режиссуру в Щукинском училище провалился, и мой сослуживец по армии (сейчас известный актёр и медийное лицо) настоял на том, чтобы я поехал поступать к Юрию Васильевичу Катину-Ярцеву — он набирал тогда курс. Сослуживец привёз меня буквально со сцены, где я монтировал декорацию, и пока мы ехали, вспоминали, что я знаю из басен и стихов. Басни я не знал ни одной, а стихов знал море и прозу тоже знал, потому что уже тогда репетировал на Таганке в спектакле «Пять рассказов Бабеля» у Фимы Кучера. Мы приехали к Юрию Васильевичу на первый тур, и меня сразу пропустили на конкурс, рекомендовав поменять прозу и всё-таки выучить какую-нибудь басенку. Прозу я не поменял, басню какую-никакую выучил. В результате меня взяли. Хотя никто не знал, кто мой дед. И на Таганке никто не знал. Я это панически скрывал от всех. И это тоже стиль времени, мне кажется. Это же 70-е, романтика – ну как это, сказать, что ты внук директора МХАТа, Большого и Малого театров… Это была моя установка.

Запись голоса для аудиорекламы

Запись голоса для озвучивания видео.

Никита Семёнов-Прозоровский. Интервью.

— Можно ли в таком случае сказать, что вы сами себя сделали? Что всем, чего достигли, обязаны только себе?

Никита Семёнов-Прозоровский

— Насчёт того, что я сам себя сделал, не могу так смело утверждать. Но то, что в большинстве случаев старался быть самостоятельным и не очень зависимым от своих вполне могущественных родственников – да. Когда дома узнали, что я поступил на актёрский факультет, был скандал. По папиной линии у меня все архитекторы. Рисунком я занимался ещё в отрочестве, и все думали, что я буду смотреть в эту сторону. Правда, когда я пошёл работать монтировщиком, надежд у них на это было не так много, но всё-таки… А что касается моей театральной родни — дед, кроме того, что был директором, был ещё и достаточно интересным театроведом. Так что театроведом я тоже мог стать, режиссёром – безусловно. Театр вообще не отрицался в качестве моего будущего. Но артистом… Не то чтобы эту профессию не уважали в семье… Просто можете себе представить, с чем, в силу своих обязанностей, дед сталкивался каждый день. И его семья это так или иначе знала и обсуждала. Что на самом деле неправильно. Это периферия театра. Артист – это прежде всего художник, который играет на самом себе. Его инструментарий – это он сам. И судить его по каким-то общежитейским критериям, когда он приоткрывает для тебя эту коробочку под названием личная жизнь, нельзя. Категорически нельзя. Когда люди думают, что если к ним утром приезжает жаловаться народная артистка NN, а вечером звонит с какими-то своими проблемами заслуженный артист NN, значит они к этому имеют хоть какое-то отношение, они ошибаются. Нужно дистанцироваться от этого. Мне повезло, я это сообразил и в это дело не влез. Поэтому к артистам всегда относился и отношусь с большим уважением и симпатией. И до сих пор понимаю, что к этому не очень-то имею отношение. Но не всем так везёт. У моих коллег на этой почве было много бед и неприятностей.

— Никита Юрьевич, в те времена, наверное, вы приобрели своих лучших друзей?

— Нет, всё-таки мои лучшие друзья – это моя арбатня: я родился и вырос на Арбате. Но, конечно, театр подарил мне потрясающие знакомства. Я стараюсь со многими поддерживать дружеские отношения. Но сейчас они, к сожалению, больше кладбищенские – в том смысле, что мы встречаемся на похоронах кого-то из наших. Но, тем не менее, мы встречаемся. И всегда рады видеть друг друга и, более того, нам есть о чём поговорить. Не только вспоминать, но и поговорить. Совсем недавно я похоронил своего коллегу по монтировочному цеху и доброго приятеля Витю Кондратова, с которым работал в 70-х.
Среди актёров у меня, конечно, тоже есть друзья. Поскольку начал я на Таганке рабочим сцены, а продолжил как актёр, то общался и дружил со всем театром по вертикали. И в силу того, что объединял все цеха, меня в начале 80-х сделали председателем профкома. И, соответственно, по долгу службы я влез во многие проблемы многих людей.
А потом Таганка развалилась, как вы знаете, достаточно драматически. А для кого-то и трагически. И конечно, многие связи если не порвались, то, во всяком случае, сильно напряглись. Прежней Таганки нет — сейчас это уже апексимовский театр, совершенно другой организм. И я очень этому рад. Когда я сказал, что не просто принимаю эти изменения, а желаю Таганке как можно быстрее измениться, на меня обиделись многие близкие и друзья. Но это же абсолютная максима: театр – живой организм, он жив, пока дышит сегодняшним днём. Жить Любимовым и Высоцким – это для Бахрушинского музея, это задача для совсем другого организма. Я не знаю, получится ли у Апексимовой и её ребят, но желаю им удачи. Я уже был на нескольких спектаклях – что-то понравилось, что-то нет, но это уже совсем другая история.

— И когда вы почувствовали, что из театра пора уходить, в вашей жизни появился дубляж?

— Не совсем так. Не то чтобы я почувствовал, что пора уходить. (Смеётся) Артисты по большей части народ инертный. Мне везло с Таганкой.  Никита Семёнов-ПрозоровскийНесмотря на все перипетии – эмиграцию Любимова, приход и уход Эфроса, руководство Губенки, возвращение Любимова — я довольно много играл и играл большие роли. В «Послушайте!» — одного из пяти Маяковских, в «Мастере и Маргарите» — Коровьева. Так что я не мог жаловаться на судьбу. И когда театр начал разваливаться, мы во главе с Колей Губенко и Лёней Филатовым организовали некий организм под названием «Содружество актёров Таганки». И какое-то время на энтузиазме, протесте, бунте мы как-то существовали. Но на самом деле для меня театр, конечно, кончился. Как выяснилось, я участвовал в спектаклях, которые меня не очень интересовали. Хотя тоже были роли, и, в общем, можно было прожить.
И вот тогда мне опять повезло. Как с Яшей Безродным, оказавшимся в кабинете у Шевченки. В начале 90-х, когда всё расползалось, как старая ткань, одна из знакомых позвонила мне и спросила, не хочу ли я заняться дубляжом. Мне это в голову не приходило. Я знал, что такая профессия есть, но она была настолько на периферии, настолько казалась мне маргинальной в нашем ремесле, что я совершенно не задумывался о ней. И дальше произошло опять-таки фантастическое везение. Первый фильм, на который меня пригласили, был невероятно простой. Может быть, кто-то помнит – «Флиппер», детский фильм про дельфина. Я там папу озвучивал. У этого папы за весь фильм было три или четыре реплики. Я их так или иначе проговорил, занял у звукорежиссёра немного времени, никого особо не раздражал. И меня эта работа зацепила. Когда в следующий раз меня пригласили на озвучку, я был к этому немножко готов. Этот первый нетравматичный опыт оказался очень важным.
Но самое главное – дубляж подходит не всем. Однажды я пригласил на озвучивание одного из своих таганских коллег — очень хорошего артиста, поверьте мне, артиста экстра-класса. Он и в кино блестяще снимался и дублировал себя. Мы писали вместе, и в конце работы он сказал: «Нет, это не для меня». Потому что здесь есть своя специфика.

— Какая?

— Озвучивая другого артиста, ты должен понимать, что он эту роль уже сыграл. Роль уже сыграна, смонтирована и вышла на экран. Твоя задача – не создавать новый образ, а не испортить, не разрушить то, что есть. Это очень трудно для «чистых артистов», артистов в самом высоком смысле этого слова. Мне рассказывали, что Иннокентий Михайлович Смоктуновский, дублируя Марчелло Мастроянни, по ходу роли всё время останавливался и говорил: «Что он делает? Он что, не видит, что ли?», «Это невозможно! Он просто не видит, что рядом происходит!» Ему говорили: «Иннокентий Михайлович, да, да, вы правы. Но дело в том, что он уже сыграл, картина уже идёт по всей Европе. Ну попробуйте здесь вот так…». И он: «Ах, да, да, да… Простите. Хорошо, давайте сделаем так». Это была его реакция на роль, на то, как бы он сыграл. А в дубляже ты должен работать артистом, а не ролью.
Мне тоже понадобилось время, чтобы понять это, чтобы дистанцироваться и полюбить артиста, а не персонажа.

— Никита Юрьевич, с одной стороны, вы говорите, что главное — не навредить и не переиграть. А с другой стороны, вы любите, чтобы в роли был воздух, простор для творчества и похулиганить тоже очень любите.

— А зачем вы меня закладываете?

— А вы сами себя закладываете) Так как же вам удаётся удержать баланс между похулиганить-поиграть и не навредить?

— На самом деле, живая игра никогда не может навредить. Может навредить только мёртвое. Но, конечно, важно чувствовать жанр, материал, драматургию фильма. И свои границы. Когда ты озвучиваешь большого мастера, у которого актёрская палитра побольше твоей, ты сразу понимаешь свои возможности и задачи, понимаешь, что нужно делать.
Когда я озвучиваю, скажем, Бена Кингсли, Гэрри Олдмена или Де Ниро, то пытаюсь просто двигаться вслед за ними, чтобы на русском языке для русского зрителя проявить их инструментарий. Это фантастические артисты. Здесь не до хулиганств и не до куража. Это ребята, которые даже при своих внутренних штампах умеют удивлять. В любом фильме у каждого из них есть момент, которого ты не ожидаешь. Тебе кажется, что ты знаешь артиста «от и до», ты, как по склону на горных лыжах, лихо летишь за ним … и вдруг он уходит. И это оказывается не склон и не обрыв, а накатывающее цунами. К этому надо быть готовым.
Но иногда сам материал позволяет пошалить, похулиганить и повеселиться.

— Как правило, это мультфильмы?

— Да, потому что мультфильмы – изначально игровая ситуация. Пожалуй, самая счастливая для меня работа. Их (зарубежные – АП) герои, конечно, куражатся, играют и хулиганят со своими зрителями, но это чужой язык и чужие шалости. Они могут совершенно не подходить нам. Мы находимся здесь и сейчас, у нас свои события и шутки. Когда ты понимаешь, что может быть весело здесь, тогда и возникает импровизация. Хороший материал всегда даёт для неё возможность. Очень важно, чтобы режиссёр в это включился, чтобы вся команда работала на это, чтобы возможность для импровизации была заложена в переводе и в редактуре. И когда ты попадаешь в такие счастливые условия, тогда и возникает тот самый воздух, который позволяет тебе немножко покуролесить.

— Никита Юрьевич, огромное спасибо за беседу. Творческих успехов вам, интересных работ и вдохновения!

Интервью подготовила и провела Елена Жамкина. 

Телефон: +7 (495) 235 05 01,

E-Mail: zakaz@audio-production.ru

Whatsapp: +7 (905) 733-99-99 (Наталья — директор по продажам)

127018, г. Москва, 2-я Ямская улица, дом 2